Россия усиливает практику обвинений украинцев в терроризме

Российская Федерация продолжает расширять практику преследования украинских мирных жителей и военнопленных по внутренним законам о терроризме или экстремизме. Ниже представлен обзор этой тенденции, включающий ряд показательных дел, а также анализ правомерности подобных действий с точки зрения международного гуманитарного права (МГП) и международного права в области прав человека (МППЧ). В завершение приводится набор рекомендаций для Российской Федерации, международного сообщества и гражданского общества.Начиная как минимум с 2014 года, со вторжения и оккупации Крыма, российские власти всё активнее используют антитеррористические механизмы для обоснования арестов, принудительных допросов, содержания под стражей без связи с внешним миром и длительного лишения свободы украинцев с оккупированных территорий. Эти преследования свидетельствуют о стратегическом сдвиге: лиц, защищённых международным правом, переклассифицируют в «террористов», преследуя одновременно политические и карательные цели.

В докладе анализируется, каким образом украинские мирные жители на оккупированных территориях подвергаются преследованию по российским антитеррористическим законам за такие действия, как помощь Вооружённым силам Украины или выражение проукраинских взглядов. Вменяемые им действия, даже если они имели место, не соответствуют критериям терроризма в международном праве.

Также рассматривается положение украинских военнопленных, которые прямо защищены от уголовного преследования за законные действия в ходе вооружённого конфликта, однако, несмотря на это, обвиняются в террористических преступлениях за действия, совершённые ими в качестве комбатантов.

Наконец, в докладе предлагается правовая рамка для оценки данной практики. Она демонстрирует, что применяемые внутренние законы не только противоречат международным стандартам прозрачности и правовой определённости, но и прямо нарушают Женевские конвенции III и IV, а также ряд основополагающих международных правозащитных норм.

Эта санкционированная государством практика представляет собой не разрозненные нарушения, а часть более широкой политической повестки, направленной на делегитимизацию украинского сопротивления и национальной идентичности, а также на сдерживание гражданского общества в осуществлении базовых международных прав — свободы выражения мнений и свободы объединений.

Доклад завершается изложением требований к Российской Федерации и рекомендациями для правительств, международных организаций и гражданского общества, направленными на более эффективную документацию нарушений, поддержку пострадавших сообществ и создание действенных механизмов привлечения к ответственности.

Российская Федерация давно использует законы о терроризме и экстремизме как инструменты внутренней политики. Однако за последнее десятилетие их применение было расширено и распространено на оккупированные территории Украины. Украинские мирные жители, инакомыслящие и военнопленные всё чаще и с тревожной регулярностью обвиняются в террористических преступлениях.

Международные и региональные организации, а также структуры гражданского общества и задокументированные примеры дел демонстрируют, как Россия трансформировала законодательство о национальной безопасности в механизм политических репрессий. Произвольные задержания, пытки, а также преследования в военных и гражданских судах — всё это представляет собой грубое нарушение действующих международно‑правовых норм.

Хотя подобная практика наблюдалась и ранее, полномасштабное вторжение России в Украину в феврале 2022 года заметно усилило использование антитеррористического и антиэкстремистского законодательства в качестве инструмента обоснования преследования украинских мирных жителей и военнопленных.

Эта тенденция во многом опирается на уже сложившуюся внутреннюю практику Российской Федерации. Начиная как минимум с 2007 года российские власти активно используют нормы антитеррористического и антиэкстремистского законодательства, сформулированные достаточно широко, для реагирования на различные формы инакомыслия. По данным Amnesty International, за последнее десятилетие число обвинительных приговоров по делам о терроризме, не связанным с реальными террористическими актами, увеличилось в 50 раз. Одновременно происходило постепенное расширение сферы применения соответствующих норм.

В частности, были внесены изменения, расширившие понятие экстремистской деятельности за счёт включения в него «оправдания терроризма». Это позволило применять законодательство в отношении более широкого круга высказываний, включая критику государственных решений. Были также ужесточены санкции за «публичное оправдание терроризма» в интернете, введена уголовная ответственность за «несообщение о преступлении», а также усилены ограничения на религиозную деятельность вне официально признанных структур. Эти нормы применялись, в том числе, в отношении религиозных меньшинств — например, свидетелей Иеговы (запрещённых как экстремистская организация в 2017 году) и предполагаемых членов «Хизб ут‑Тахрир» в Крыму после 2014 года, что привело к значительному числу длительных сроков лишения свободы за деятельность, носившую мирный характер.

После начала полномасштабного вторжения в феврале 2022 года данная практика получила дальнейшее развитие. Антитеррористическое законодательство стало использоваться для обоснования задержаний, принудительных перемещений и уголовных преследований, которые в ряде случаев носят политически чувствительный характер. Хотя аналогичные подходы применялись и в отношении российских граждан, рост числа дел по антитеррористическим и антиэкстремистским статьям в отношении украинских мирных жителей и военнопленных выглядит особенно значительным: в период с 2022 по 2024 год их количество увеличилось почти на 5 000.

В таких делах чаще всего применяются статьи об «оправдании терроризма» (ст. 205.2 УК РФ), «участии в террористической организации» (ст. 205.4) и «прохождении обучения в целях осуществления террористической деятельности» (ст. 205.3). Эти нормы вызывают вопросы с точки зрения правовой определённости и процессуальных гарантий, в том числе из‑за их широкой формулировки и практики применения. На практике они нередко используются в делах, связанных с активистами, журналистами, правозащитниками и мирными жителями, которым вменяется поддержка украинской стороны.

После установления контроля над Крымом в 2014 году Россия распространила действие своего законодательства на территорию полуострова и продолжает аналогичную практику на других территориях, находящихся под её контролем с 2022 года. Европейский суд по правам человека отметил, что «распространение российского законодательства на Крым… не может считаться «законным»» в смысле Европейской конвенции о правах человека. Эти выводы, по мнению ряда экспертов, применимы и к другим оккупированным территориям Украины.

Российские силы и подконтрольные им структуры осуществляют преследование как мирных жителей, так и военнопленных. По имеющимся данным, с начала вторжения удерживается не менее 1 800 мирных жителей и более 6 000 военнопленных. При этом независимые оценки указывают на то, что фактическое число может быть выше.

Украинские мирные жители — включая представителей местных администраций, учителей, волонтёров и журналистов — всё чаще привлекаются к ответственности по антитеррористическим статьям за отказ от сотрудничества с оккупационными структурами или за выражение поддержки украинскому суверенитету, особенно в Херсонской, Запорожской, Луганской и Донецкой областях. В период с 2022 по 2024 год почти 40% зафиксированных дел против задержанных гражданских лиц и более 12% дел против военнопленных включали обвинения, связанные с терроризмом.

Бывшие военнослужащие и сотрудники силовых структур нередко сталкиваются с обвинениями в принадлежности к «террористическим организациям», при этом доступ к юридической помощи и соблюдение процессуальных гарантий в ряде случаев ограничены. Специальный докладчик ООН охарактеризовал применение антитеррористического законодательства в отношении мирных жителей как «умышленное, широкомасштабное и систематическое», отмечая, что в ряде дел отсутствуют признаки насильственных действий или реальной угрозы.

Основанием для преследования могут становиться публикации в социальных сетях, предполагаемые контакты с украинскими организациями или выражение поддержки Украине. Кроме того, российские органы переклассифицировали ряд украинских воинских формирований как «террористические организации». В закрытых судебных заседаниях в 2022–2024 годах Верховный суд Российской Федерации признал таковыми, в частности, бригаду «Азов».

В результате этого подхода военнопленные рассматриваются не как комбатанты, обладающие защитой в соответствии с Женевскими конвенциями и нормами международного права, а как лица, причастные к террористической деятельности. Судебные процессы по таким делам проходят, как правило, в закрытом режиме, при ограниченной прозрачности и доступе к защите.

Согласно данным Управления Верховного комиссара ООН по правам человека, значительная часть задержанных сообщает о применении пыток и жестокого обращения: более 92% опрошенных гражданских лиц указали на подобный опыт. Сообщается о случаях физического насилия, включая избиения и применение электрического тока, а также о психологическом давлении — угрозах, длительных допросах и содержании в изоляции. Военнопленные также сообщают о принудительных действиях, унижающих достоинство.

Задержания нередко осуществляются без судебных ордеров — по месту жительства, на контрольно‑пропускных пунктах или в фильтрационных центрах. Задержанные могут длительное время содержаться без связи с внешним миром, а признательные показания, по сообщениям, иногда даются под давлением.

Помимо уголовного преследования, используются и иные формы давления, включая включение лиц в перечень Росфинмониторинга — список лиц, подозреваемых в экстремистской или террористической деятельности. Такая мера может применяться без судебного решения и влечёт ограничения финансовой и профессиональной деятельности, а также оказывает репутационное воздействие.

В совокупности эти практики свидетельствуют о расширении применения антитеррористического законодательства как инструмента реагирования не только на угрозы безопасности, но и на проявления политической и гражданской активности.

С точки зрения международного права подобная практика вызывает серьёзные вопросы, в том числе в контексте соблюдения норм международного гуманитарного права и прав человека — включая гарантии, предусмотренные Третьей и Четвёртой Женевскими конвенциями. Международные организации, включая ООН и Совет Европы, уже обращали внимание на эти проблемы и выражали обеспокоенность их развитием.

Проект Free Russia Foundation «Пошук. Полон» задокументировал многочисленные случаи, указывающие на то, что использование антитеррористического законодательства в рассматриваемом контексте носит не эпизодический, а устойчивый и системный характер. В следующем разделе приведены лишь отдельные показательные примеры; при этом, по соображениям безопасности, идентифицирующие данные были опущены с целью защиты пострадавших и их семей.

В августе 2022 года в одном из оккупированных городов в результате взрыва автомобиля погиб назначенный российскими властями чиновник. В декабре 2023 года мужчина, а также ещё четверо гражданских лиц, удерживаемых в качестве заложников, были арестованы и впоследствии «осуждены» российскими органами в связи с этим инцидентом. Им было предъявлено обвинение в «совершении террористического акта по предварительному сговору» (статья 205 УК РФ).

В течение нескольких месяцев мужчина содержался без связи с внешним миром: его семья не имела информации о его местонахождении и состоянии здоровья. В январе 2024 года суд продлил срок содержания под стражей, не представив убедительных доказательств его причастности к преступлению. В ходе разбирательств ему не был обеспечен доступ к юридической помощи. По имеющимся сведениям, за время заключения он значительно потерял в весе, а его физическое и психологическое состояние оценивается как тяжёлое.

В июне 2025 года Южный окружной военный суд вынес приговор военнослужащему, обвинённому по статье 205.4 УК РФ («участие в террористическом сообществе» — батальон «Айдар»). Он был приговорён к 13 годам лишения свободы.

Батальон «Айдар» является подразделением сухопутных войск Украины и официально входит в состав вооружённых сил. В момент задержания военнослужащий выполнял служебные обязанности. В ноябре 2024 года он был захвачен. Несмотря на его статус комбатанта и принадлежность к регулярным вооружённым силам, ему не был предоставлен статус военнопленного, и он был осуждён в рамках российского антитеррористического законодательства.

Женщина была признана виновной по статьям 205, 205.4 и 222.1 УК РФ. По совокупности обвинений ей назначено наказание в виде 12 лет лишения свободы и штрафа в размере 500 000 рублей. Ей вменялась подготовка взрывных устройств на гражданских объектах.

При этом следствию не удалось установить иных участников предполагаемой «группы», к которой её причисляли. По имеющимся данным, после длительного давления и пыток она дала признательные показания и в настоящее время продолжает находиться в заключении.

Отдельный пример внесудебного давления представляет ситуация, при которой в январе 2023 года адвокат и правозащитник был включён в реестр «иностранных агентов». Одновременно российские власти объявили его в розыск, предъявив административные обвинения и включив в список Росфинмониторинга.

Адвокат известен своей деятельностью по защите политических заключённых и украинских военнопленных. Данный случай демонстрирует, как внесудебные инструменты дополняют уголовно‑правовые механизмы, формируя комплексную систему давления, выходящую за рамки формального уголовного преследования.

Рассмотренные примеры не являются исключением и отражают лишь небольшую часть более широкой практики, вызывающей серьёзные вопросы с точки зрения соблюдения международного права.

Международный суд ООН подтвердил, что международное право в области прав человека (МППЧ) и международное гуманитарное право (МГП) подлежат одновременному применению в условиях вооружённого конфликта и оккупации. В своём консультативном заключении 2004 года по делу о «правовых последствиях строительства стены на оккупированной палестинской территории» суд отметил, что «защита, предусмотренная конвенциями о правах человека, не прекращается в случае вооружённого конфликта, за исключением положений об отступлениях, аналогичных закреплённым в статье 4 Международного пакта о гражданских и политических правах».

Суд также указал, что международные договоры в области прав человека «применяются в отношении действий государства, осуществляемых в рамках его юрисдикции за пределами собственной территории», включая оккупированные территории. В дополнение к этому Совет Безопасности ООН в 2003 году обязал государства «соблюдать все обязательства по международному праву» при реализации антитеррористических мер и подчеркнул необходимость их соответствия «международному праву, в особенности международному праву в области прав человека, беженскому и гуманитарному праву».

Государства вправе вводить ограничения отдельных прав в целях противодействия терроризму, однако такие меры должны строго соответствовать международным обязательствам. В частности, соблюдение принципа правовой определённости требует, чтобы нормы были сформулированы достаточно ясно и точно, позволяя лицам понимать, какое поведение является запрещённым. Составы преступлений должны быть определены с достаточной конкретностью, чтобы человек мог предвидеть правовые последствия своих действий.

Согласно Мадридским руководящим принципам по иностранным террористам‑боевикам, государства обязаны формулировать уголовно‑правовые нормы «с достаточной степенью точности» и обеспечивать их соответствие международным обязательствам. Это требование распространяется и на используемую в антитеррористическом законодательстве терминологию. Понятия вроде «подстрекательства», «продвижения», «поддержки», «оправдания» или «прославления» терроризма, а также «подстрекательства» к террористическим актам должны иметь чёткое законодательное определение, чтобы соответствовать принципу правовой определённости.

Таким образом, взаимосвязь МППЧ и МГП является ключевой для оценки рассматриваемой практики. Уголовное преследование украинских мирных жителей и военнопленных по антитеррористическим нормам должно анализироваться в рамках этой комплексной правовой системы.

Международное право в области прав человека применяется как в мирное время, так и в условиях вооружённого конфликта и оккупации. Его нормативная база включает обязательные международные договоры — прежде всего Международный пакт о гражданских и политических правах (МПГПП) и Конвенцию против пыток (КПП), — а также региональные инструменты, нормы обычного международного права и акты «мягкого права», которые, хотя и не являются юридически обязательными, служат авторитетными ориентирами. Будучи участником МПГПП и КПП, Российская Федерация несёт обязательства по их соблюдению во всех указанных условиях.

Единого универсального определения «терроризма» в международном праве не существует, однако отдельные договоры закрепляют конкретные критерии. Так, Конвенция о борьбе с бомбовым терроризмом 1997 года, участницей которой является Россия, предусматривает:

Кроме того, юрисдикция таких дел ограничивается случаями, связанными с попытками принуждения государства к определённым действиям.

Такая точность необходима, поскольку чрезмерно широкие или расплывчатые формулировки создают риск как непреднамеренных нарушений прав человека, так и их целенаправленного ограничения под предлогом борьбы с терроризмом.

Государства обязаны обеспечивать, чтобы обвинения, связанные с терроризмом — включая такие категории, как «поощрение», «прославление», «оправдание» или «экстремистская деятельность», — не использовались для ограничения легитимного общественного и политического дискурса. В этом контексте российское антитеррористическое законодательство вызывает серьёзные вопросы с точки зрения соответствия принципу правовой определённости. Его широкое толкование «экстремистской деятельности», не требующее наличия насилия и включающее такие расплывчатые категории, как «социальная рознь», создаёт условия для квалификации мирного инакомыслия как угрозы безопасности.

В результате украинские мирные жители и военнопленные подвергаются уголовному преследованию за действия, которые в иных условиях подпадали бы под защиту международного права, включая выражение политических взглядов и участие в общественной жизни.

В частности, подобная практика затрагивает свободу выражения мнений, которая рассматривается международным правом как ключевой элемент демократического управления и общественного контроля. В соответствии со статьёй 19 МПГПП каждый человек имеет право искать, получать и распространять информацию и идеи независимо от государственных границ и с использованием любых средств, включая цифровые платформы. Политические высказывания, публичные комментарии и правозащитная деятельность относятся к защищённым формам выражения.

Ограничения этой свободы допустимы лишь в строго определённых случаях — например, для защиты прав других лиц или в интересах национальной безопасности и общественного порядка — и должны быть необходимыми и соразмерными. Однако на практике российские власти возбуждают дела против украинских мирных жителей за обычную активность в социальных сетях, квалифицируя публикации с проукраинской позицией, критику оккупации или ссылки на украинские источники как «дискредитацию Вооружённых сил России» либо проявление экстремизма.

Аналогичные вопросы возникают и в отношении свободы объединения. Статья 22 МПГПП допускает её ограничение только при соблюдении строгих условий: такие ограничения должны быть предусмотрены законом, необходимы и направлены на защиту конкретных общественно значимых интересов.

В этом контексте отнесение украинских воинских подразделений и гражданских организаций к «террористическим» или «экстремистским» вызывает серьёзные правовые сомнения. Признание официальных воинских формирований, таких как бригада «Азов» или батальон «Айдар», террористическими организациями фактически криминализирует участие в законных государственных институтах. Аналогичным образом уголовное преследование мирных жителей за их прежнюю связь с украинскими государственными, образовательными или гуманитарными структурами превращает обычную гражданскую активность в основание для уголовной ответственности.

Такая практика выходит за пределы допустимых ограничений, предусмотренных международным правом, и может рассматриваться как инструмент давления на гражданское общество и подавления национальной идентичности.

Отдельного внимания требует вопрос обращения с задержанными. Пытки и иные формы жестокого, бесчеловечного или унижающего достоинство обращения — широко задокументированные в рассматриваемом контексте — прямо запрещены статьёй 7 МПГПП и статьёй 2 КПП. Эти нормы носят абсолютный характер и не допускают отступлений даже в условиях войны или чрезвычайного положения.

Таким образом, анализ показывает, что рассматриваемая практика затрагивает ключевые гарантии, закреплённые в международном праве в области прав человека, включая свободу выражения мнений, свободу объединений и запрет пыток, и вызывает серьёзные вопросы с точки зрения их соблюдения.

Международное гуманитарное право (МГП), нередко именуемое правом войны и основанное прежде всего на Женевских конвенциях 1949 года и их Дополнительных протоколах, регулирует поведение сторон в вооружённом конфликте и направлено на защиту лиц, не принимающих или прекративших принимать участие в боевых действиях, — включая мирных жителей и военнопленных. Женевская конвенция IV (ЖК IV) обеспечивает защиту мирных жителей на оккупированных территориях, тогда как Женевская конвенция III (ЖК III) регулирует статус и права военнопленных.

Несмотря на наличие чётко закреплённых гарантий, практика их применения в рассматриваемом контексте вызывает серьёзные вопросы. В частности, одним из наиболее проблемных аспектов является использование антитеррористического законодательства в условиях вооружённого конфликта и оккупации.

Статья 47 ЖК IV устанавливает, что покровительствуемые лица «ни при каких обстоятельствах и ни в какой форме не лишаются благ настоящей Конвенции». Применение антитеррористических норм к мирной гражданской деятельности — включая ненасильственные высказывания и формы объединения, — как это фиксируется на оккупированных территориях Украины, может рассматриваться как недопустимое расширительное применение уголовного права в отношении покровительствуемых лиц и как несоответствующее положениям статей 33 и 64 Четвёртой Женевской конвенции.

Кроме того, наряду с процессуальными нарушениями, МГП в целом запрещает произвольное задержание и требует гуманного обращения со всеми лицами, лишёнными свободы. Эти гарантии, согласно многочисленным источникам, систематически не соблюдаются.

Военнопленные обладают отдельным набором правовых гарантий в рамках МГП. В частности, они пользуются иммунитетом от уголовного преследования за законные действия, совершённые в ходе вооружённого конфликта, даже если такие действия могли бы квалифицироваться как преступления по внутреннему праву государства. В условиях международного вооружённого конфликта антитеррористическое законодательство не может применяться исключительно за участие в боевых действиях.

В то же время военнопленные могут привлекаться к ответственности за военные преступления или за деяния, не связанные с их статусом комбатантов. В таких случаях уголовное преследование должно носить строго индивидуальный характер и быть направлено на установление личной ответственности конкретных лиц, а не на коллективную принадлежность к тому или иному подразделению. В ситуациях, когда установить индивидуальную вину невозможно, международное право допускает возможность отсутствия наказания.

Соответственно, привлечение к ответственности целых подразделений на основании их формальной принадлежности может рассматриваться как форма коллективного наказания, прямо запрещённого МГП. В этом контексте признание Россией украинских воинских формирований, таких как «Азов» и «Айдар», террористическими организациями, а также последующее уголовное преследование военнопленных за сам факт членства в этих подразделениях, вызывает серьёзные сомнения с точки зрения соблюдения как принципа комбатантского иммунитета, так и запрета на коллективные наказания.

Применение Россией антитеррористического законодательства сопровождается комплексом взаимосвязанных нарушений как международного права в области прав человека, так и международного гуманитарного права. Эти нарушения проявляются в политизированном использовании уголовного законодательства, систематическом ослаблении гарантий надлежащего судопроизводства и последующем ограничении гражданской активности и свободы выражения на оккупированных территориях.

Процедуры расследования — в той мере, в какой их можно квалифицировать как таковые, — нередко начинаются с похищений или произвольных задержаний. Мирных жителей задерживают по месту жительства, на контрольно‑пропускных пунктах или на улице, как правило без судебных ордеров, после чего их на длительное время помещают в неофициальные или закрытые учреждения без связи с внешним миром. В условиях содержания под стражей применяются пытки и иные формы давления с целью получения признательных показаний.

Даже в тех случаях, когда дела доходят до судебного разбирательства — что происходит далеко не всегда, — процессы, как правило, проходят в закрытом режиме в военных судах. Подобная практика свидетельствует не о единичных нарушениях процессуальных стандартов, а о системной модели, в рамках которой вся процедура — от задержания до вынесения приговора — выстроена таким образом, чтобы обеспечить обвинительный исход. Одновременно это способствует формированию атмосферы запугивания, сдерживающей развитие гражданского общества и ограничивающей выражение альтернативных точек зрения.

Анализ подобной практики позволяет сделать вывод о целенаправленном использовании законодательства о национальной безопасности для достижения политических целей, включая ограничение и подавление инакомыслия. В официальной риторике российские власти связывают «украинский национализм» с экстремизмом и нацизмом, а в национальной стратегии противодействия экстремизму устранение «угроз экстремистского характера, исходящих с Украины», обозначено как один из приоритетов.

В результате соответствующие меры становятся частью более широкой политической кампании, направленной на переинтерпретацию украинской идентичности и форм сопротивления в категориях уголовно наказуемого экстремизма.

Применение антитеррористического законодательства на оккупированных территориях в указанном виде вызывает серьёзные вопросы с точки зрения соблюдения основополагающих норм международного права. Одновременно данная практика выполняет и функцию сдерживания: использование широких и карательных формулировок в обвинениях способствует подавлению гражданского участия, ограничению публичной дискуссии и формированию устойчивого устрашающего эффекта, оказывающего воздействие как на гражданские свободы, так и на проявления национальной идентичности.

С учётом зафиксированных серьёзных и продолжающихся нарушений международного права на оккупированных и затронутых конфликтом территориях Украины, Free Russia Foundation формулирует следующие рекомендации.

Free Russia Foundation призывает Российскую Федерацию:

Немедленно прекратить уголовное преследование украинских мирных жителей по антитеррористическим статьям за действия, защищённые международным правом. России следует прекратить возбуждение новых дел в случаях, когда предполагаемые действия подпадают под защиту международного права, а также закрыть текущие производства, не соответствующие этим стандартам.

Отменить квалификацию «террористических» в отношении подразделений Вооружённых сил Украины и гражданских организаций. Необходимо пересмотреть и отозвать подобные решения в случаях, когда они противоречат международному праву, не основаны на достоверной доказательной базе или носят политически мотивированный характер.

Освободить всех украинских мирных жителей, задержанных по политически мотивированным обвинениям, и обеспечить полное возмещение ущерба. Россия должна незамедлительно и безоговорочно освободить всех лиц, содержащихся под стражей по надуманным или сфабрикованным обвинениям, а также в случаях, когда преследование связано исключительно с их политическими взглядами, мирной деятельностью или иными действиями, защищёнными международным правом. Освобождённым должны быть предоставлены компенсация и реабилитация в соответствии с международными стандартами.

Обеспечить соблюдение Женевской конвенции III в отношении военнопленных. Следует признавать статус военнопленных за всеми захваченными комбатантами, имеющими на него право, содержать их исключительно в официально признанных местах лишения свободы и гарантировать гуманное обращение, защиту от принуждения к даче показаний и право на справедливое судебное разбирательство при наличии законных оснований для уголовного преследования.

Прекратить применение пыток, насильственных исчезновений и практики показательных судебных процессов. Россия должна прямо запретить и криминализировать пытки и иные формы жестокого обращения, провести расследование всех достоверных сообщений о нарушениях, привлечь виновных к ответственности и отменить приговоры, вынесенные на основании признаний, полученных под принуждением, либо в ходе процессов, не отвечающих базовым стандартам справедливого суда.

Обеспечить прозрачность и доступ к задержанным. Необходимо опубликовать полный реестр всех задержанных украинцев — гражданских и военных — с указанием их правового статуса, местонахождения и состояния здоровья, а также обеспечить регулярное информирование их семей. Международному комитету Красного Креста должен быть предоставлен беспрепятственный и конфиденциальный доступ ко всем местам содержания под стражей без предварительного уведомления.

Free Russia Foundation призывает государства и международные организации:

Публично осудить систематическое использование антитеррористического законодательства в репрессивных целях. Следует выступить с чёткими публичными заявлениями, осуждающими применение антитеррористических механизмов против мирных жителей, правозащитников, журналистов и комбатантов, и призвать к немедленному приведению практики в соответствие с международными стандартами.

Ввести адресные санкции в отношении причастных должностных лиц. Рекомендуется задействовать существующие санкционные режимы в области прав человека — включая визовые ограничения и заморозку активов — в отношении лиц и организаций, причастных к произвольным задержаниям, пыткам, насильственным исчезновениям и фиктивным судебным процессам.

Предоставлять защиту лицам, подвергающимся преследованию. Государствам следует учитывать повышенные риски для украинских активистов, журналистов и правозащитников, применять гибкие доказательные стандарты при рассмотрении их дел и воздерживаться от высылки или экстрадиции в Российскую Федерацию.

Поддерживать механизмы универсальной юрисдикции. Национальным органам рекомендуется инициировать или поддерживать расследования по делам о пытках, военных преступлениях и преступлениях против человечности, а также сотрудничать с международными и региональными механизмами привлечения к ответственности.

Обеспечить приоритет освобождения всех незаконно удерживаемых лиц. В рамках переговорных процессов следует настаивать на включении в механизмы обмена не только военнопленных, но и произвольно задержанных мирных жителей, включая обвиняемых по антитеррористическим статьям, без условий, связанных с признанием вины или отказом от прав.

Поддерживать независимую документацию нарушений. Необходимо оказывать финансовую и институциональную поддержку организациям, фиксирующим случаи нарушений, обеспечивать надёжное хранение доказательств и содействовать их использованию в будущих судебных и квазисудебных механизмах.

Free Russia Foundation рекомендует:

Развивать защищённые системы документирования нарушений. Создавать устойчивые и безопасные сети для сбора и хранения информации о случаях произвольного задержания, пыток и насильственных исчезновений, с соблюдением стандартов доказательственной пригодности.

Оказывать комплексную поддержку пострадавшим. Предоставлять юридическую помощь с учётом травматического опыта, а также психологическую и медицинскую поддержку освобождённым и их семьям.

Содействовать привлечению к ответственности. Координировать подготовку и подачу дел в международные и национальные механизмы, обеспечивая соответствие доказательств установленным стандартам.

Проводить системные расследования. Документировать участие конкретных судей, прокуроров и должностных лиц в нарушениях, формируя основу для последующего привлечения к ответственности.

Повышать осведомлённость и противодействовать дезинформации. Разрабатывать доступные материалы о правах задержанных и формировать аргументированные контрнарративы, опровергающие утверждения о правомерности рассматриваемых практик.

Посредством систематического и расширительного применения антитеррористических норм российские власти трансформировали законодательство о национальной безопасности в инструмент политического воздействия. Оно используется для делегитимации украинской идентичности, криминализации сопротивления оккупации и формирования атмосферы устрашения среди гражданского населения.

Преследуя украинских мирных жителей за действия, защищённые международным правом, включая формы ненасильственного сопротивления, выражение национальной идентичности и поддержку собственных вооружённых сил, а также присваивая украинским воинским подразделениям статус «террористических организаций», Россия демонстрирует устойчивую практику несоблюдения международно‑правовых норм.

В совокупности эти действия указывают на использование антитеррористического законодательства не в целях обеспечения безопасности, а как инструмента, обслуживающего более широкую стратегию ведения войны и политического контроля в условиях продолжающейся агрессии.