К социологии войны

Полномасштабное вторжение в Украину вызвало всплеск интереса к российскому политическому режиму и обществу. Поддерживают ли россияне войну? Сместят ли они Путина в ближайшее время? Как санкции и жертвы, связанные с войной, могут повлиять на поддержку режима? В то же время война привела к усилению государственных репрессий против активистов и граждан, осмеливающихся публично высказывать критику, что усложнило сбор данных в России и поставило под вопрос их достоверность.

Таким образом, война сделала актуальными несколько важных проблем. Некоторые из них не новы: они касаются ограничений различных методов сбора данных в социальных науках и условий, обеспечивающих достоверность таких данных. Другие обусловлены повышенным интересом к России, поляризацией общественного мнения и политического поля. Наконец, есть проблема ресурсов, необходимых для проведения исследований. Данная статья посвящена тому, как эти три проблемы влияют на социологические исследования войны и на восприятие их результатов.

Так как я специализируюсь на изучении России, мои наблюдения и выводы будут касаться только исследований России.

Один из самых старых споров в социологии касается ограничений качественных и количественных методов. Количественные методы, например опросы, часто критикуют за неспособность отразить то, что люди действительно думают, когда выбирают в анкете один из заданных вариантов ответа. С другой стороны, качественные методы, опирающиеся на глубинные интервью (более или менее формализованные беседы с информантами) или этнографию (например, наблюдение) способны охватить лишь небольшое количество случаев и часто используют нерепрезентативные выборки. Наконец, данные исследований, проводимых в авторитарных государствах, где для контроля над населением используются репрессии, могут быть ненадёжными, как и данные, собранные во время кризисов, когда люди находятся в состоянии сильного стресса.

После начала полномасштабного вторжения самые большие споры вызывают опросы общественного мнения, проводимые российскими опросными агентствами, включая независимый «Левада‑центр» и государственные организации, такие как фонд «Общественное мнение» (ФОМ) и Всероссийский центр изучения общественного мнения (ВЦИОМ). Несмотря на различия, они часто выдают очень похожие результаты — например, их опросы свидетельствуют о высоком уровне поддержки россиянами так называемой «специальной военной операции».

Их цифры вызвали бурные дискуссии и в академических, и в политических кругах. Некоторые стали обвинять россиян в том, что война происходит, потому что они её поддерживают. Другие сосредоточились на том, насколько можно доверять данным опросов в нынешнем контексте. Например, формулировки некоторых вопросов как государственных, так и независимых полстеров могли влиять на результаты. Кто‑то высказывает сомнения в надёжности самих данных. Можно ли доверять ответам респондентов о поддержке войны или оппозиционных кандидатов, когда открытое выражение мнение может грозить арестом? Сколько людей отвечают «да» на щекотливые вопросы, потому что чувствуют давление большинства, а сколько — потому что искренне боятся?

Значит ли это, что мы не можем использовать опросы и любые количественные данные, собранные в России, чтобы понять, что происходит в России? Нет, не значит. Хотя мы и должны принимать во внимание, что страх, репрессии и желание «быть со всеми» неизбежно влияют на итоговые цифры, они всё же дают нам некоторое представление о ситуации в России.

Однако важно помнить, что результаты опросов не являются абсолютной истиной. Когда мы читаем «70% россиян поддерживают специальную военную операцию», это означает лишь, что 70% респондентов ответили «да» на конкретный вопрос. Чтобы превратить эти данные в вывод вроде «Большинство россиян поддерживают войну», нужно сначала как минимум определить, что значит «поддерживать войну» с нашей точки зрения и с чем на самом деле соглашаются люди, когда отвечают «да» на вопрос о поддержке «СВО». Поэтому результаты опросов общественного мнения — это всего лишь данные, а не диагноз. Данные, которые требуют интерпретации и сами по себе ничего не объясняют. Они ценны только при условии их критического и вдумчивого использования.

Например, мнение о том, что россияне пытаются нормализовать войну, стало общепринятым. И наблюдения, касающиеся того, что повседневная жизнь в России практически не изменилась после начала войны, недавно опубликованные исследования стратегий нормализации войны, опирающиеся на этнографические данные, убедили многих учёных, экспертов и журналистов в том, что «не видеть зла» стало преобладающей стратегией для многих россиян. Эта тенденция сохраняется даже на фоне периодических сбоев, вызванных такими событиями, как недавнее вторжение украинской армии в Курскую область.

Означает ли, однако, что если россияне нормализовали войну, то главной задачей должна стать «работа над стратегиями, призванными помочь россиянам преодолеть когнитивный диссонанс, заставить их выйти из состояния отрицания и подвергнуть сомнению собственные убеждения»? Нет. Это ошибочный вывод, поскольку он проистекает из желания возложить вину за войну на россиян — подход, который значительно расходится и с исследовательскими целями, потому что социология, как и политология, обычно стремится объяснить, а не обвинить, и с задачей предоставить конструктивные политические рекомендации.

Более того, такой подход игнорирует то, как устроен сам механизм нормализации и отрицания и в целом, и в конкретном случае России. Недавнее этнографическое исследование «Лаборатории публичной социологии» показало, что многие россияне, не вовлеченные в политическую жизнь, могут оправдывать или осуждать войну в зависимости от коммуникативного контекста. Когда их напрямую спрашивают о войне в формализованных ситуациях, например, когда у них берет интервью социолог, они часто используют стратегии нормализации («войны есть всегда») или рационализации («это было необходимо») для оправдания войны. Однако когда их просят задуматься о том, как война влияет на их собственную жизнь и жизнь таких же обычных россиян, они чаще критикуют войну.

Ещё важнее их реакция на традиционные антивоенные нарративы. Многие склонны принимать близко к сердцу обвинения России в совершении преступлений против украинского народа. Они воспринимают это как угрозу собственному достоинству и в ответ пытаются защитить себя. Эти выводы согласуются с результатами исследований влияния авторитарной пропаганды: когда люди получают информацию, противоречащую их убеждениям, они зачастую ещё крепче держатся за своё первоначальное мнение. Так что хотя идея о том, что россияне пытаются нормализовать реальность войны, верна, необходимо опираться на социологические исследования, чтобы понять, как нормализация работает в повседневной жизни. Только опираясь на такое понимание, можно предложить обоснованные политические рекомендации. И, скорее всего, среди этих рекомендаций не будет советов завалить россиян информацией о преступлениях, совершённых российской армией, в попытке заставить их принять горькую правду.

Таким образом, мы можем и должны продолжать изучать Россию и россиян даже в условиях продолжающейся войны. По‑прежнему можно собирать данные внутри страны, используя как количественные, так и качественные методы. Однако необходимо различать необработанные данные, которые не говорят сами за себя, и исследования, которые придают этим данным смысл, опираясь на надёжную методологию и учитывая ранее полученные выводы. Не менее важен и кумулятивный подход. Анализируя все имеющиеся данные, тщательно выявляя и оценивая аргументы и обоснования, лежащие в основе ответов респондентов в ходе опросов и фокус‑групп, исследователи могут показать гораздо более тонкую и сложную картину, чем та, которую предлагают сторонники упрощённых интерпретаций. Наконец, интеграция данных, полученных с помощью разных качественных и количественных методов — опросов, интервью, этнографических исследований, фокус‑групп, — может помочь увидеть и лучше понять общие тенденции.

Может показаться, что война создала идеальные условия для экспертов по России: внезапно все захотели понять, что происходит в России из‑за того, что она напала на Украину. Однако оказалось, что повышенный спрос неизбежно способствует экзотизации России и россиян, что существенно влияет не только на то, как исследуют Россию, но и на то, как воспринимаются результаты таких исследований.

Социологи и политологи зачастую против воли оказываются втянуты в создание сенсационных и чрезмерно упрощённых образов. Аудитория регулярно интерпретирует результаты их исследований либо как подтверждение уже существующих стереотипов, либо как попытки эти стереотипы разрушить. Каждое исследование, проведённое нашей «Лабораторией» и стремящееся продемонстрировать сложность мотивации и отношения россиян к происходящему, неизбежно получает комментарии вроде: «Ну что ж, если эти русские такие тупые, то они этого заслуживают».

Если речь об исследованиях, посвященных активистам, всё ещё продолжающим действовать в России, их обычно воспринимают как доказательство того, что «в России всё ещё есть хорошие люди (хотя их очень мало)» или «Россия всё‑таки не совсем ужасна». Те, кто проводит эти исследования, часто оказываются втянутыми в тот же самый спор и поэтому вынуждены сосредотачиваться на простом выводе, раз за разом повторяя, что несмотря на войну, гражданское общество в России всё ещё существует. Да, оно существует, оно небольшое и нуждается в любой поддержке. Однако сам вопрос, существует ли в России гражданское общество, подразумевает бинарную точку зрения: якобы в стране есть только два типа людей — «хорошие» активисты и «плохие» россияне. Такая постановка вопроса вводит в заблуждение и укрепляет стереотипы.

Из‑за этого вместо содержательных дискуссий о том, что происходит в России, с Россией и что же с этим делать, учёные, активисты и эксперты часто увязают в неконструктивных дебатах о том, так ли плохи русские. Такие дискуссии мало способствуют нашему пониманию динамики российского общества, характера поддержки войны или форм сопротивления ей. Напротив, вопрос, сформулированный таким образом, заставляет отвлечься от предметных разговоров о текущих проблемах и жизнеспособных политических альтернативах для России.

Отчасти виной тому эмоции самих учёных и экспертов: их неприязнь, чувство вины или желание продемонстрировать, что они «на правильной стороне». Эксперты, обсуждающие Россию, часто чувствуют себя вынужденными осудить её — что в нынешних условиях, вероятно, укрепляет их профессиональную репутацию. Точно так же учёные, изучающие остатки российского гражданского общества, часто мучаются виной выжившего: «Мы уехали, вы остались; мы сделаем вас видимыми».

Всё это лишь усиливают проблемы, описанные выше: приоритет необработанных данных, будто доказывающих что‑то самим своим существованием, и их наивной и предвзятой интерпретации над тщательными исследованиями. Экзотизация России и россиян искажает академический и политический дискурс, легитимируя расистские нарративы. Многие заявления, которые сейчас позволяют себе делать учёные и эксперты на научных конференциях, симпозиумах и политических дискуссиях, могли бы привести к финалу карьеру любого университетского профессора в США и, вероятно, в Европе, если бы они были направлены на любую другую группу, кроме россиян. Расизм плох не только с этической точки зрения, но и потому, что, как и любой другой предрассудок, он искажает наше восприятие и выводы. Другими словами, чрезмерная увлечённость дискуссией о том, «насколько плохи русские», не приводит к лучшему пониманию России; скорее наоборот.

Наконец, как бы иронично это ни звучало, повышенное внимание к России после полномасштабного вторжения в сочетании с наивной интерпретацией данных в угоду собственным предрассудкам и карьерным устремлениям привело к тому, что учёные и эксперты стали задаваться вопросом: а стоит ли вообще тратить время на понимание такой ужасной страны? Зачем вообще изучать Россию, если там живут люди, которым рациональные и моральные аргументы попросту недоступны?

Помимо очевидного ответа на этот вопрос, связанного с тем, что Россия не исчезнет с политической карты в ближайшее время и что, с Путиным или без него, политикам придётся иметь дело с этой страной, есть ещё одна причина: страна меняется прямо сейчас, и не только она. Во всём мире мы наблюдаем усиление позиций авторитарных элит, способных успешно мобилизовать поддержку широких слоёв населения. Примером может служить победа партии «Грузинская мечта» в Грузии, а также то, как Майя Санду едва избежала поражения в Молдове. Ранее разрозненные недемократические режимы объединяются в авторитарные кластеры. Война России с Украиной — лишь небольшая часть этой масштабной тенденции. Поэтому изучение России необходимо не только для того, чтобы лучше ориентироваться в том, что происходит в текущей политической ситуации, но и чтобы понимать логику, лежащую в основе действий авторитарных акторов. Эти знания жизненно важны для решения проблем, создаваемых этими режимами, включая саму Россию как часть меняющегося глобального ландшафта.

Наконец, хотя война и вызвала новую волну интереса к России, она не привела к появлению достаточных ресурсов для поддержки методологически выверенных и обоснованных исследований, опирающихся на актуальные и валидные данные. Приоритеты исследований часто диктуются НПО и фондами, которые, как правило, преследуют прагматичные цели. Они ищут ответы на конкретные вопросы и часто ожидают результатов в короткие сроки, интересуясь только определёнными группами, такими как активисты и сообщества российских мигрантов.

Однако хорошее социологическое исследование подразумевает другие исследовательские вопросы и требует более длительных сроков и значительных ресурсов. В то же время исследовательские циклы, связанные с университетами и академическими грантами, плохо приспособлены для реагирования на быстро меняющуюся ситуацию.

В результате высокий спрос на знания о России часто удовлетворяется не комплексными социологическими или политологическими исследованиями, требующими времени и ресурсов, а поверхностным анализом, основанным на волюнтаристских интерпретациях данных опросов. Но даже если учёные и эксперты, пытающиеся понять, что происходит в России и с Россией, не властны над объективными условиями производства знания, у них всё же есть достаточно свободы и возможностей для того, чтобы определять свои собственные стратегии работы с данными и имеющимися источниками.