«У них голова работает только назад во времени»

С начала полномасштабного вторжения эскалация репрессивных практик российского правительства коснулась всех групп граждан. Зa 2024 и 2025 годы количество дел об экстремизме выросло на 36% (с 360 до 489), по террористической статье ещё сильнее: в конце 2024 года в суды поступило 47 таких дел, а 2025 — 266. Всё более популярной у органов становится статья за госизмену. По данным правозащитной организации «Первый отдел», каждый день российские суды отправляют за решётку двух человек по делам о госизмене или шпионаже. Сейчас в России за месяц выносится больше приговоров по этим статьям, чем, например, за весь 2022 год. К сожалению, большинство таких дел остаются засекреченными, однако некоторые особенно громкие дела всё‑таки обретают огласку. К примеру, дело осуждённого по статье о госизмене физика Дмитрия Колкера, на второй день заключения скончавшегося от рака поджелудочной железы (болезнь была на терминальной стадии), вызвало широкий общественный резонанс и привлекло внимание правозащитных организаций и СМИ: российское законодательство запрещает отправлять тяжело и смертельно больных обвиняемых в СИЗО вне зависимости от тяжести обвинения.

Проект «T‑инвариант» ведёт собственную хронику преследований российских учёных, и в этом списке уже 94 фамилии.

Формы преследования варьируются от присвоения иноагентского статуса или штрафа до уголовных статей с гигантскими сроками. По сфабрикованному обвинению сидит в колонии аспирант механико‑математического факультета МГУ Азат Мифтахов. Украинский океанолог Леонид Пшеничнов, незаконно задержанный российской полицией в Керчи, тоже отбывает срок по статье о госизмене, хотя не является гражданином России. 18 лет колонии по статье о госизмене получил физик‑ядерщик Руслан Шадиев.

Причиной обвинения в госизмене становились как денежные переводы в Украину или организациям, которым в России присвоен экстремистский или террористический статус, так и «разглашение секретных данных» в процессе профессиональных контактов на конференциях или в рамках сотрудничества с иностранными коллегами. Причём неважно из какой страны: Дмитрий Колкер был осуждён за якобы разглашение государственной тайны Китаю, который, согласно официальной риторике, является «дружественным» России государством. Многие учёные, открыто выступавшие против войны с Украиной, вынуждены были покинуть страну, в том числе из‑за уголовных статей и полицейского давления.

Что сегодня происходит внутри академических институций России, и что думают об этом сами учёные, которые продолжают работать в стране? FRF.ThinkTank поговорил об этом с пятью исследователями из разных дисциплин.

Несколько опрошенных исследователей, в том числе работающих в государственных научных институтах, настаивают: массового и целенаправленного преследования учёных как профессиональной группы не существует. Для тех, кто занимается гражданской наукой и не имеет допуска к сведениям, составляющим государственную тайну, режим работы за последние годы принципиально не изменился. Что же касается исследований двойного назначения и разработок, непосредственно связанных с военной машиной, они всегда были на особом положении.

Андрей, преподаватель на кафедре высшей математики и доктор физико‑математических наук, полагает: дела о госизмене, в которых фигурируют сотрудники академических институтов, чаще всего связаны не с научной деятельностью как таковой, а с другими сюжетами — прежде всего экономическими. Речь идёт о конфликтах вокруг оборонных контрактов, разработках двойного назначения, проектах, которые государство посчитало проваленными.

Примером подобного сведения счетов он считает, дело физика Олега Кабова, сфальсифицированное двумя его бывшими учениками. По версии следствия, Кабов, член‑корреспондент РАН, заведующий лабораторией интенсификацией процессов теплообмена Института теплофизики им. С. С. Кутателадзе, в 2014 году получил грант в 26,8 млн рублей от Министерства науки на создание образца экспериментальной охладительной установки. Образец он не создал, отчёт сфальсифицировал, а из полученных денег 7 млн в качестве надбавки за успешный проект выплатил подчинённым. Подчиненные же якобы затем передали деньги Кабову. Однако независимые расследователи не нашли никаких следов упомянутых сумм, а на суде ни один из сотрудников Кабова не подтвердил, что получал какие‑либо надбавки за свою работу.

Впоследствии выяснилось, в октябре 2018 года экс‑аспирант Кабова Карапет Элоян сообщил оперуполномоченному УФСБ России по Новосибирской области Евгению Фолчанову, что в рамках научного проекта, выполнявшегося в 2014 — 2016 годах, не был создан прототип установки, предусмотренный условиями гранта. Само по себе отсутствие образца в рамках академического проекта не должно было автоматически привлечь внимание спецслужб.

Однако в новосибирском управлении ФСБ работал Алексей Крета — бывший сотрудник лаборатории Кабова и его соавтор по научным публикациям. В 2017 году Крета покинул лабораторию после конфликта с Кабовым и пообещал коллеге «вернуться в институт в другом качестве» — эти обстоятельства впоследствии подтвердили в суде как сам Крета, так и Кабов. Многие сотрудники института помнят, что Крета неоднократно угрожал Кабову, и видят в самом деле целенаправленную попытку устранить конкурента. Андрей уверен: абсолютное большинство уголовных дел по госизмене, направленных против научных сотрудников, работающих с военными разработками или разработками двойного назначения, выглядят именно так — как спор хозяйствующих субъектов.

Однако социолог, кандидат исторических наук Дмитрий Дубровский считает, что не обязательно иметь отношение к оборонке, чтобы попасть под прицел спецслужб, припоминая дело обвинённых в госизмене акустиков из Новосибирска. Главная проблема — нe допуск к секретной информации, а полное отсутствие ясности в самом определении, что такое гостайна как таковая:

«T‑инвариант» подтверждает:

Немаловажно, что в деле новосибирских учёных одним из оснований для преследования стали их контакты и сотрудничество с иностранными коллегами. В той же статье на BBC учёные упоминают:

Дубровский добавляет, что в большинстве случаев передача информации, поездки, контакты предварительно были санкционированы тем же самым «первым отделом», который потом выступает инициаторам таких дел. При этом Андрею неизвестны случаи, когда человека посадили за госизмену на том основании, что он, не имея никакого доступа к гостайне, просто контактировал с иностранцами.

Дмитрий Дубровский уверен, что общая и, возможно, намеренно созданная неразбериха в системе работы с госконтрактами ответственна и за дела, где, как у Кабова, фигурируют гранты:

Такие ситуации — потенциальное основание для уголовного преследования, поэтому многие учёные не хотят брать у государства деньги.

Дела по госизмене не затрагивают исключительно научное сообщество: с начала полномасштабного вторжения фигурантами таких дел становились обычные граждане, которые, например, передавали своим родственникам и соседям общеизвестные сведения о передвижении российских войск в приграничных областях. Андрей считает, что и в научной среде многие дела по госизмене, терроризму и экстремизму связаны с наукой лишь потому, что их фигурантами являются учёные.

Но основанием для дела становится либо публичная антивоенная деятельность, либо политическая позиция, как, например, в деле аспиранта и анархиста Азата Мифтахова, обвинённого в нападении на офис «Единой России», или Леонида Каца, которому вменяют в вину донат благотворительному фонду, помогающему украинским детям:

Российская наука контролировалась и до войны. По словам многих наших собеседников, присутствие в институтах сотрудников ФСБ и Центра по борьбе с экстремизмом было общеизвестным фактом. «Они, естественно, не работают напрямую как представители спецслужб — например, оформлены как сотрудники пожарной безопасности или других подобных структур. При их участии и под их руководством может оказываться давление — и оказывалось», — говорит гендерная исследовательница Элла Россман. С ней соглашается её коллега:

Академическая среда, по словам учёных, находилась под пристальным вниманием государства всё время правления Путина — как «слишком свободное и бесконтрольное пространство». Андрей отмечает:

Социолог Дмитрий Дубровский тоже отмечает, что «нехорошо было уже давно», но, как и в других сферах, связанных с усилением государственного контроля, сегодня мы наблюдаем эскалацию:

Андрей при этом уверен, что формального запрета на участие в международных конференциях не существует, отмечая, что недавно сам вернулся из такой поездки. По его мнению, главная проблема — не давление со стороны ФСБ, а резкое сокращение финансирования всей науки, кроме той, что напрямую обслуживает военную машину. С этим соглашаются и другие собеседники.

Означает ли это, что проблем с преследованием учёных не существует, а наука продолжает — пусть и в более автономном режиме — развиваться?

Не совсем так. Во‑первых, есть принципиальная разница между естественно‑научными (STEM) исследованиями и гуманитарным знанием. С одной стороны, именно в сфере естественных наук по‑прежнему сосредоточены крупные гранты и сохраняется доступ к финансированию.

С другой — практически все дела о государственной измене, так или иначе связанные с содержанием научных работ, касаются учёных, занятых в STEM‑областях. Это объяснимо: открытия в физике и других точных науках могут иметь двойное назначение и потому легко интерпретируются как чувствительная или секретная информация.

Однако Андрей уточняет:

В области гуманитарных наук пока нет ни одного уголовного дела, заведённого непосредственно за содержание диссертации или научной публикации, зато есть множество историй о политически активных исследователях, занимавшихся публичной просветительской деятельностью или открыто высказавшихся против войны, которых выдавливали из институтов, где они работали и преподавали, или признавали иностранными агентами — как, например, самого Дмитрия Дубровского или социального антрополога Александру Архипову.

Все опрошенные нами исследователи — независимо от дисциплины — называют отсутствие чёткой и верифицируемой нормативной рамки одной из главных проблем современной академической среды. Эта неопределённость становится не побочным эффектом, а самостоятельным инструментом давления.

Если в естественнонаучных дисциплинах расплывчатость формулировок чаще связана с вопросами допуска, секретности и возможного двойного назначения исследований, то в гуманитарной сфере зона риска смещается в сторону языка, интерпретаций и публичности.

Формальных запретов может не быть, но границы допустимого постоянно меняются и различаются от института к институту. То, что сегодня считается нейтральной академической формулировкой, завтра может оказаться политически чувствительным высказыванием — без каких‑либо изменений в законе. Эта неопределенность проявляется на самых разных уровнях — от согласования названий курсов и тем исследований до участия в конференциях, публикаций и просветительских проектов.

В результате исследователи порой заранее отказываются от тем, формулировок и проектов, которые потенциально могут вызвать вопросы — не потому, что они запрещены, а потому, что последствия слишком трудно просчитать.

Больше всего от подобной самоцензуры страдают гендерные исследования и история — прежде всего история России и СССР.

Гендерные исследования — широкий спектр дисциплин, который включает в себя всё, что так или иначе связано с гендером как социальным конструктом, то есть теми ожиданиями, предписаниями, нормами, закономерностями, которые существуют в отношении людей мужского или женского пола. Эти исследования относятся к области культурологии, социологии или истории, а не, скажем биологии. Отдельные области гендерных исследований включают в себя темы квир- и ЛГБТ‑истории и культуры. После того, как целую социальную группу — ЛГБТ‑людей — внезапно объявили «экстремистской организацией», официальный выпуск таких работ стал невозможным.

Но, как часто бывает в истории с самоцензурой, попытки прочитать мысли государственников и исключить из нарратива неправильную лексику существовали и до этого. Вот как описывает ситуацию c гуманитарными дисциплинами Элла Россман:

Само слово «гендер» пытаются превентивно изъять из дискурса, заменяя эвфемизмами.

Это подтверждает и её коллега:

Одной из наших собеседниц никак не удаётся защитить работу про современный российский дрэг: «Даже если я готова рисковать своей личной безопасностью, мне никто не даст это сделать в рамках института». Бывают и парадоксальные истории, когда под зонт «квира» попадает постгуманизм и люди не могут защитить диссертацию на тему, с ним связанную.

Отметим: если всё, связанное с ЛГБТ‑культурой и так называемой перформативностью гендера, подвергается довольно жёсткой цензуре, то феминизм как таковой, особенно в историческом контексте, и исследования «женскости» пока не вызывают столь острых проблем. Но и они страдают от цензурных ограничений.

Eщё одна потенциально взрывоопасная тема — история России и СССР, особенно те её области, что посвящены массовым репрессиям, депортациям, переселению народов и Второй мировой войне. Исторические исследования традиционно становились орудием пропаганды, и не только в СССР. Но в последние годы ситуация накалилась, а с началом полномасштабного вторжения стала балансировать на грани уголовных статей —российские власти беспокойно относятся к любым идеям о «сепаратизме». В попытке сформировать общий идеологический нарратив был создан специальный курс «Основы российской государственности». Проходить этот курс обязаны студенты всех направлений и факультетов, гуманитарных и технических.

В 2022 году по решению суда в России прекратил свою работу правозащитный центр «Мемориал», а в 2024 году закрылся Музeй истории ГУЛАГа. Всё это чёткие сигналы от государства о том, как следует относиться к наследию советских репрессий и Большого террора. Однако полностью работу над этими темами учёные не прекратили, хотя она и усложнилась: доступ к архивам ФСБ стал невозможен.

Вопрос, уезжать или оставаться, возникает у многих из тех, кто продолжает работать в академической среде. В этом подвешенном состоянии люди живут годами: с открытым резюме, незакрытым чемоданом, временными контрактами и ощущением, что любое решение — не окончательное.

Для одних отъезд становится способом сохранить профессию, для других — попыткой спасти остатки наработок, что были сделаны до усиления цензуры. И те, и другие действуют не из идеологических, а из практических соображений.

Андрей же смотрит на ситуацию более оптимистично и уезжать не собирается:

Российским STEM‑исследователям довольно сложно найти работу за рубежом, напоминает Дмитрий Дубровский, хотя их навыки как раз востребованы:

На будущее российской науки внутри страны он смотрит без особенного оптимизма: